Неточные совпадения
— А эта женщина, — перебил его Николай Левин, указывая на нее, — моя
подруга жизни, Марья Николаевна. Я взял ее из дома, — и он дернулся шеей,
говоря это. — Но люблю ее и уважаю и всех, кто меня хочет знать, — прибавил он, возвышая голос и хмурясь, — прошу любить и уважать ее. Она всё равно что моя жена, всё равно. Так вот, ты знаешь, с кем имеешь дело. И если думаешь, что ты унизишься, так вот Бог, а вот порог.
— С неделю тому назад сижу я в городском саду с милой девицей, поздно уже, тихо, луна катится в небе, облака бегут, листья падают с деревьев в тень и свет на земле; девица,
подруга детских дней моих, проститутка-одиночка, тоскует, жалуется, кается, вообще — роман, как следует ему быть. Я — утешаю ее: брось,
говорю, перестань! Покаяния двери легко открываются, да — что толку?.. Хотите выпить? Ну, а я — выпью.
— Вот! От этого. Я понимаю, когда ненавидят полицию, попов, ну — чиновников, а он — всех! Даже Мотю, горничную, ненавидел; я жила с ней, как с
подругой, а он
говорил: «Прислуга — стесняет, ее надобно заменить машинами». А по-моему, стесняет только то, чего не понимаешь, а если поймешь, так не стесняет.
— Видишь, Лида, —
говорила Алина, толкая
подругу. — Он — цел. А ты упрекала меня в черством сердце. Нет, омут не для него, это для меня, это он меня загонит в омут премудрости. Макаров — идемте! Пора учиться…
— Нет, серьезно, — продолжала девушка, обняв
подругу и покачиваясь вместе с нею. — Он меня скоро всю испишет! А впадая в лирический тон,
говорит, как дьячок.
Как будто забыв о смерти отчима, она минут пять критически и придирчиво
говорила о Лидии, и Клим понял, что она не любит
подругу. Его удивило, как хорошо она до этой минуты прятала антипатию к Лидии, — и удивление несколько подняло зеленоглазую девушку в его глазах. Потом она вспомнила, что надо
говорить об отчиме, и сказала, что хотя люди его типа — отжившие люди, но все-таки в них есть своеобразная красота.
—
Подруги упрекают меня, дескать — польстилась девушка на деньги, —
говорила Телепнева, добывая щипчиками конфекты из коробки. — Особенно язвит Лидия, по ее законам необходимо жить с милым и чтобы — в шалаше. Но — я бытовая и водевильная, для меня необходим приличный домик и свои лошади. Мне заявлено: «У вас, Телепнева, совершенно отсутствует понимание драматизма». Это сказал не кто-нибудь, а — сам, он, который сочиняет драмы. А с милым без драмы — не прожить, как это доказано в стихах и прозе…
Но не это сходство было приятно в
подруге отца, а сдержанность ее чувства, необыкновенность речи, необычность всего, что окружало ее и, несомненно, было ее делом, эта чистота, уют, простая, но красивая, легкая и крепкая мебель и ярко написанные этюды маслом на стенах. Нравилось, что она так хорошо и, пожалуй, метко
говорит некролог отца. Даже не показалось лишним, когда она, подумав, покачав головою, проговорила тихо и печально...
Там был записан старый эпизод, когда он только что расцветал, сближался с жизнью, любил и его любили. Он записал его когда-то под влиянием чувства, которым жил, не зная тогда еще, зачем, — может быть, с сентиментальной целью посвятить эти листки памяти своей тогдашней
подруги или оставить для себя заметку и воспоминание в старости о молодой своей любви, а может быть, у него уже тогда бродила мысль о романе, о котором он
говорил Аянову, и мелькал сюжет для трогательной повести из собственной жизни.
— Пусть драпировка, — продолжала Вера, — но ведь и она, по вашему же учению, дана природой, а вы хотите ее снять. Если так, зачем вы упорно привязались ко мне,
говорите, что любите, — вон изменились, похудели!.. Не все ли вам равно, с вашими понятиями о любви, найти себе
подругу там в слободе или за Волгой в деревне? Что заставляет вас ходить целый год сюда, под гору?
Он так сочувствовал всему, что ее интересовало, он так хорошо понимал ее; даже с любимыми
подругами, — впрочем, у ней, собственно, и была только одна
подруга, Полина, которая уж давно переселилась в Москву, вышедши замуж за московского фабриканта, — даже с Полиною она не
говорила так легко, как с ним.
— Ах, мой милый, да разве трудно до этого додуматься? Ведь я видала семейную жизнь, — я
говорю не про свою семью: она такая особенная, — но ведь у меня есть же
подруги, я же бывала в их семействах; боже мой, сколько неприятностей между мужьями и женами — ты не можешь себе вообразить, мой милый!
— Вы хотели сказать: но что ж это, если не любовь? Это пусть будет все равно. Но что это не любовь, вы сами скажете. Кого вы больше всех любите? — я
говорю не про эту любовь, — но из родных, из
подруг?
Полозова
говорила в письме к
подруге, что много обязана была мужу Веры Павловны. Чтобы объяснить это, надобно сказать, что за человек был ее отец.
И она
говорила: я не хочу быть твоею
подругою!
— Мы теперь обе овдовели, —
говорила она, целуя
подругу, — ты по-настоящему, а я по-соломенному. Ах, как у тебя хорошо здесь, Прасковья Ивановна! Все свое, никто тебя не потревожит: сама большая, сама маленькая.
Жена Колышкина была дома. Только воротилась она от вятских сродников, где часто и подолгу гащивала. Впервые еще увиделась с ней Аграфена Петровна. Не больше получаса
поговорили они и стали старыми знакомыми, давнишними
подругами… Хорошие люди скоро сходятся, а у них у обеих — у Марфы Михайловны и Аграфены Петровны — одни заботы, одни попеченья: мужа успокоить, деток разуму научить, хозяйством управить да бедному по силе помощь подать.
— Вспоминала я про него, — почти вовсе неслышным голосом ответила Дуня крепко обнимавшей ее Аграфене Петровне. — В прошлом году во все время, что, помнишь, с нами в одной гостинице жил, он ни слова не вымолвил, и я тоже… Ты знаешь. И вдруг уехал к Фленушке. Чего не вытерпела, чего не перенесла я в ту пору… Но и тебе даже ни слова о том не промолвила, а с кем же с другим было мне
говорить… Растерзалась тогда вся душа моя. — И, рыдая, опустилась в объятья
подруги.
Сильно поразили Дуню сказанья Устюгова про Саваофа богатого богатину и про Ивана Тимофеича. Хоть и много
говорила она про новую принятую ею веру с Марьей Ивановной и с Луповицкими, но никто из них, даже ее
подруги, Варенька с Катенькой, о том ни слова не
говаривали. Много бывало у них бесед, но все говорилось об умерщвлении плоти, о радениях, о хождении в слове, о таинственной смерти и воскресении; сказаний о новых христах разговоры их не касались.
— Тридцать, —
говорит Манька обиженным голосом, надувая губы, — ну да, тебе хорошо, ты все ходы помнишь. Сдавай… Ну, так что же дальше, Тамарочка? — обращается она к
подруге. — Ты
говори, я слушаю.
— Любиться-то мы любимся, голубчик мой, — сказала Паранька, — да все ж под страхом, под боязнью. А мне вольной любви хочется! Передо всеми бы людьми добрыми не зазорно было обнять тебя, не украдкой бы
говорить с тобой речи любовные, не краснеть да не зариться со стыда перед
подругами…
— Что? Зазнобушка завелась? — приставала к ней Фленушка, крепко обняв
подругу. — А?.. Да
говори же скорей — сора из избы не вынесем… Аль не знаешь меня? Что сказано, то во мне умерло.
— Здравствуй, голубушка моя Настасьюшка, —
говорила Аграфена Петровна, крепко обнимая
подругу детства.
Плеханова (с которым я до того не был знаком) я не застал в Женеве, о чем искренно пожалел. Позднее я мельком в Ницце видел одну из его дочерей,
подруг дочери тогдашнего русского эмигранта, доктора А.Л.Эльсниц, о котором буду еще
говорить ниже. Обе девушки учились, кажется, в одном лицее. Но отец Плехановой не приезжал тогда в Ниццу, да и после я там с ним не встречался; а в Женеву я попал всего один раз, мимоездом, и не видал даже Жуковского.
Из них весьма многие стали хорошими женами и очень приятными собеседницами, умели вести дружбу и с
подругами и с мужчинами, были гораздо проще в своих требованиях, без особой страсти к туалетам, без того культа «вещей», то есть комфорта и разного обстановочного вздора, который захватывает теперь молодых женщин. О том, о чем теперь каждая барышня средней руки
говорит как о самой банальной вещи, например о заграничных поездках, об игре на скачках, о водах и морских купаньях, о рулетке, — даже и не мечтали.
Настя. «Ненаглядная,
говорит, моя любовь! Родители,
говорит, согласия своего не дают, чтобы я венчался с тобой… и грозят меня навеки проклясть за любовь к тебе. Ну и должен,
говорит, я от этого лишить себя жизни…» А леворверт у него — агромадный и заряжен десятью пулями… «Прощай,
говорит, любезная
подруга моего сердца! — решился я бесповоротно… жить без тебя — никак не могу». И отвечала я ему: «Незабвенный друг мой… Рауль…»
— Это моя милая
подруга Дэлли, — сказала Зиночка. — Она ирландка и ровно ничего не понимает по-русски, но по-французски она
говорит отлично.
— Ну что это, сударыня, глупить-то! Падает, как пьяная, —
говорила старуха, поддерживая обворожительно хорошенькое семнадцатилетнее дитя, которое никак не могло разнять слипающихся глазок и шло, опираясь на старуху и на
подругу.
— Ну, Паша, какая ты переносливая, —
говорили ее
подруги, — словно ты железная!..
А между тем, ей предстоит отказаться от этой любви. Она не смеет, она не должна любить его. Его любит другая, и эта другая — ее
подруга, которой она же обещала помочь. Она обязана
говорить с ним и
говорить не за себя, а за другую, за Катю…
Дело, впрочем, не совсем было так, как рассказывала Клеопатра Петровна: Фатеев никогда ничего не
говорил Прыхиной и не просил ее, чтобы жена к нему приехала, — это Прыхина все выдумала, чтобы спасти состояние для своей
подруги, и поставила ту в такое положение, что, будь на месте Клеопатры Петровны другая женщина, она, может быть, и не вывернулась бы из него.
— Идем на богомолье! —
говорила мать, подходя. — Дай, думаю, зайду, навещу брата! Вот моя
подруга, Анной звать…
Она
говорила о жизни с
подругами,
говорила подолгу, обо всем, но все — и она сама — только жаловались, никто не объяснял, почему жизнь так тяжела и трудна.
— Послушайте, —
говорит, — вы добрая девушка! Извините, что я с вами так
говорю, но, уверяю вас, я вам лучше бабушки вашей желаю добра. У вас
подруг нет никаких, к которым бы можно было в гости пойти?
— Это князь Бесхвостый, —
говорила ей
подруга, которую молодой князь удостоивал своим вниманием (разумеется, с разрешения родителей).
Мы уже
говорили, что Федор Осипович был почему-то твердо уверен, что безумная любовь, питаемая им к
подруге своего детства и разделяемая ею не только в прошлом, но и в настоящем, должна увенчаться браком.
Я
говорю про любовь к человеку, которая, смотря по большей или меньшей силе души, сосредоточивается на одном, на некоторых или изливается на многих, про любовь к матери, к отцу, к брату, к детям, к товарищу, к
подруге, к соотечественнику, про любовь к человеку.
Она
говорила разумно, как все бабы нашей улицы, и, должно быть, с этого вечера я потерял интерес к ней; да и жизнь пошла так, что я все реже встречал
подругу.
Насмешки нимало не задевали кровельщика, его скуластое лицо становилось сонным, он
говорил, точно в бреду, сладкие слова текли пьяным потоком и заметно опьяняли женщин. Наконец какая-нибудь постарше
говорила удивленно
подругам...
Быть может,
говоря ему, что она никогда не решилась бы на подобный шаг, она была далека от мысли, что то же самое должно случиться с нею. Быть может, она поступит так же, как поступила ее
подруга, любя своего избранника и принося ему в жертву свое самолюбие, а может быть ее гордость не позволит ей этого, и она искренно и бесповоротно разрешила этот вопрос словами: «Я ни за что не решилась бы на это».
— Да как же-с: это именно Бодростин; то есть он сам, настоящий. — Бодростин, старой
подруги вашей Глафиры Акатовой законный супруг и обладатель ее прелестей, которые, между нами
говоря, все одного вашего мизинчика не стоят и… кроме того обладатель целых двутьму динариев, пенязей, злотниц и ворохов зерна бурмитского.
Поразительное сходство между обеими девочками, видимо, не обращало особенного внимания княгини. Злые языки
говорили, что она знала причину этого сходства, а еще более злые утверждали, что из-за этого сходства мать девочки сошла в преждевременную могилу и что в быстром развитии смертельной болезни Ульяны не безучастна была княгиня Васса Семеновна. Как бы то ни было, но девочки были почти погодки и за несколько лет стали задушевными
подругами.
— И все-то ей это доступно, если мать умрет, все ее будет, княжна, богатая, красавица, — со злобой
говорила о своей
подруге детства Татьяна.
Своим институтским
подругам и отцу она пишет длинные письма на пяти листах, и находит же, о чем писать, а с ним
говорит только о погоде и о том, что пора обедать или ужинать.
Аксюша. Я не могу тебе сказать с чего, я неученая. А пусто, вот и все. По-своему я так думаю, что с детства меня грызет горе да тоска; вот, должно быть, подле сердца-то у меня и выело, вот и пусто. Да все я одна; у другой мать есть, бабушка, ну хоть нянька или
подруга; все-таки есть с кем слово сказать о жизни своей, а мне не с кем, — вот у меня все и копится. Плакать я не плачу, слез у меня нет, и тоски большой нет, а вот,
говорю я тебе, пусто тут, у сердца. А в голове все дума. Думаю, думаю.
— Застегнись, — угрюмо сказал Илья. Ему было неприятно видеть это избитое, жалкое тело и не верилось, что пред ним сидит
подруга детских дней, славная девочка Маша. А она, обнажив плечо,
говорила ровным голосом...
— Mais, enfin, cela commence а devenir ridicule, ma chère! [Но это, наконец, становится смешным, моя милая! (фр.)] —
говорили ей
подруги, приглашая принять участие в общественных торжествах.
— Правда, вы человек дня, человек, о котором
говорит весь Петербург… Было бы лестно для женщины быть
подругой сердца доктора Караулова. Это льстит женскому тщеславию.
«Современная
подруга» продолжала изредка навещать ее и
говорила совершенно равнодушно об ее муже.
«Я бы хотела быть вашей
подругой», — казалось,
говорили эти восхищенные детские и девичьи глазки. Феничка буквально из себя выходила от волнения.